Мы в восторге от жизни Йосифа Зильбермана, и мы хотим, чтобы вы разделили эти эмоции с нами.

В свои 76 лет гинеколог Йосиф Зильберман нагло наслаждается жизнью. Он воплощение той самой Одессы, необыкновенной, остроумной, дерзкой и талантливой, которая существует не только в фольклоре и литературе.

Одесса — это не море, не Юморина и даже не Привоз. Город стал легендой благодаря гениям. Пару десятков таких мы знаем из учебников. С остальными встречаемся каждый день. В утренней маршрутке, на рынке, в поликлинике, во дворе есть они. Неповторимые и самодостаточные. Встреча с ними заставляет вас расплываться в улыбке и постить их фразы в соцсетях. Чем больше их в любом городе, тем он ярче и самобытнее. Одессе в этом смысле крупно повезло.

Он был нежеланным ребенком. И вообще не должен был появиться на свет. Ну или прожить не больше года. Канун войны, 1940 год. Мама работала детским врачом, поэтому к коллегам на медосмотры не ходила принципиально, до тех пор пока живот не увеличился в несколько раз. В районной поликлинике ей намекнули на злокачественную опухоль и отправили на срочную операцию. Тогдашнее светило гинекологии профессор Агоронов решил перед операцией осмотреть пациентку. И выдал: «Валите домой. Вашей „фибромиоме“ месяцев 5, если не больше». Мама рухнула в обморок, а когда пришла в себя, рассказала об этом папе, сидящему в коридоре с советской газетой в руках.

Скандал случился прямо в больнице. Папа заявил: «Это не мой ребенок! Мы 12 лет не предохраняемся, и ничего не было. Это не мой. Мне не надо — тебе тоже!»

Дома о причине скоропостижного возвращения из больницы доложили бабушке, которая, как и положено религиозной еврейской женщине, открыла рот на сына и невестку.

— С ума сошли — в 5 месяцев аборт делать?! Я вам сделаю! Вам что, уже мозг выскоблили?! Что значит не твой, мишигинер? Значит, теперь будет твой!

Ослушаться главу семьи побоялись. Так появился на свет Йосиф Зильберман. В 1941 году. Вот уж, действительно, не вовремя.

«Что вас беспокоит? Яичник?! Беспокоить могут боли, кровотечения, отсутствие денег, отсутствие любовника, а яичник беспокоить не может».

Наш разговор с «главным женским врачом Одессы» Йосифом Семеновичем (Йосей, как его с нежной фамильярностью называют за глаза пациентки) похож на джазовую синкопу и происходит во время приема. В паузах между осмотрами и назначениями он отпивает заварку из большой фарфоровой чашки и затягивается сигаретой прямо в кабинете. Ему можно все, несмотря на возраст и крики завотделением. Зильберман не просто живая легенда гинекологии, копеечными назначениями и невероятным чутьем спасшая от бесплодия сотни женщин задолго до появления ЭКО. Он — воплощение той самой Одессы, необыкновенной, остроумной, дерзкой и талантливой. Он — ее настоящая квинтэссенция, круче всех налетчиков и коммерсантов вместе взятых.

— Беременная, что принимали?
— Из таблеток?
— Нет, из алкоголя!

Все 10 пациенток, сидящие в кабинете по стульчикам и кушеткам, радостно хихикают. Он принимает нон-стоп по 8 часов в день, не считая выездов на роды, но очереди все равно, как в мавзолей. Еще человек 20 с журналами, едой и водой томятся под дверями. В ожидании можно провести часов 5. Всю жизнь он принимает в совковой консультации в сердце Молдаванки. Несмотря на брутальность и ругань, Йосиф Семенович необыкновенно корректен во всем, что касается осмотра.

© Ой, ма-моч-ки! / Беларусьфильм

«Что страшно? Что значит кесарево? Ты видела свою попу? Ты же машина для родов! Какое кесарево с такими бедрами, шлёма? Иди отсюда! И молиться! Молиться Богу каждый день!»

Его родителей забрали на фронт. А детей и ту самую строгую бабушку эвакуировали в Чимкент. Бабушка снова спасла годовалого Йосю — уже от голодной смерти. Кроме идиша, она в совершенстве знала 5 языков, поэтому их перевезли в Омск и выделили землянку возле военного авиационного завода. Бабушка переводила документы и получала пайку хлеба, которую делила между внуками. После войны они вернулись на Ришельевскую, в разграбленную квартиру, и мама сказала, что жить в ней не сможет.

«Вот, смотрите все на эту женщину. Это приличная женщина! Она хорошо рожала и слушала доктора. Ползи на кресло. Пиши! С 49-го дня после родов можно купаться в море, принимать ванну, жить половой жизнью, прыгать, летать, скакать. Покажи фотографию ребенка. По-моему отлично получилось. Через пару лет можем повторить».

Йосю исключили из школы за хулиганство вместе с внуком профессора. Жаркий май, последние школьные дни и бесконечные годовые контрольные. Вместе с корешем они выскочили во двор и заметили ключи, забытые уборщицей в тяжеленной школьной двери. Разумеется, пацаны заперли школу со всеми детьми и учителями и ушли на пляж. Правда, не знали, что пожарный выход был заколочен, и директору, чтобы выбраться, пришлось вызывать пожарных и милицию.

— Вечером нас схватили прямо на пляже — менты тогда отлично работали, — смеется он. — А наутро уже исключили. Но спасли дедушка-профессор из Водного и месяц май — конец года. Конфликт замяли, и нас в сентябре восстановили. Еще бы, хулиган Йося выигрывал все областные олимпиады по химии и физике.

«Так, бери листик, пиши: шевеление — плюс, сердцебиение — плюс. Чего не я пишу? А чья карточка — твоя или моя? Тем более женщины моим почерком недовольны: его разобрать не могут. Я ж не на каллиграфа учился. Спасибо, что не сперла ручку».

© Тест на беременность / RWS

Он был единственным студентом-евреем на потоке в мединституте. Это был разгар антисемитской кампании. Тогдашний ректор Дейнека писал статьи о национальных и социальных квотах в вузах и притоке сельских жителей на элитные специальности. И официально заявлял: «У меня будет учиться столько евреев, сколько их работает в шахтах Донбасса». На вручении дипломов он, отмечающий каждую корочку рукопожатием и напутствием, не подал руки Зильберману с красным дипломом. Но отличник, воспитанный бабушкой и улицей, не растерялся: Йося вышел на край сцены и вскинул над головой сжатые в замок руки, как боксер-победитель. Зал хохотал и аплодировал.

По распределению Йосиф Семенович попал в Белгород-Днестровский — один из ближайших к Одессе райцентров.

— Когда я пришел в тот роддом, у меня было сразу две женщины... Одной — 100, второй — 90, но через полгода начался аншлаг. Я был, наверное, самым богатым молодым специалистом. Прикинь, полторы ставки в роддоме, полставки в консультации, 7 дежурств на скорой и еще успевал в рыбтехникуме читать гражданскую оборону!

Аншлаг был обоснованным. Еще в институте он пошел подрабатывать в ночные смены акушером в «еврейский» роддом на Разумовской (его закрыли в конце 70-х). Там были старые акушерки, которые до войны жили в Румынии и учились на курсах повитух в Париже. Они и стали его первыми учителями-практиками. А в Белгороде-Днестровском Зильберман познакомился с главным районным гинекологом Виталием Анисимовым, светилом в области лечения бесплодия и невынашиваемости, который чуть ли не силой заставил перспективного молодого врача обучаться этой специализации.

© Склифосовский / Кинокомпания «Русское»

— В свои 25 я был очень уважаемым человеком. Звонит ночью продавщица и кричит: «Доктор! Нам завезли бюстгальтеры! Импортные! Есть даже черные и розовые! Вам какой размер?» А я знаю? Сиськи есть сиськи. Позвонил жене — она обрадовалась. Так и размер заодно узнал. Однажды счастливый папаша привез полфуры арбузов... Я один, в Одессе жена с малышом. Все соседи от моих продуктовых подарков прятались.

Он не помнит, сколько принял младенцев: на смене у единственного дежурного врача их могло быть больше 20. Зато помнит ход родов, имена и фамилии каждой пациентки, даже если перерыв между первой и второй беременностями был больше 10 лет.

«Леночка, помню ли я тебя? — Леночка приехала в роддом на 12-сантиметровых шпильках с ценником на подошве, потому что воды отошли прямо посреди магазина. — Ну, конечно, только такая пришмаленная может рожать в шабат, да еще и в ливень! Мужу скажете: на 6 дней доступ к телу запрещен».

К нему приезжали и приезжают на лечение не только со всего бывшего Советского Союза, но и из-за границы. Его маленькая гордость — женщины, благополучно выносившие и родившие после 5 замерших беременностей, или малыш, появившийся после 20 лет бесплодия. Он врач от бога, и все его пациентки восхищаются его талантом и призванием.

— Ты понимаешь, — он подкуривает очередной Parliament, — я так любил химию, астрономию, геологию... Особенно химию. Но работать учителем как-то не хотелось. Мужчина должен обеспечивать семью. Да, у нас в роду несколько врачей: мама, старшая сестра — но только сестра знала, куда я подал документы на поступление. Если бы я мог вернуться в свои 17, то, наверное, стал бы астрономом или геологом.

© The Intervention / Burn Later Productions

В 70-е, особенно за пределами крупных городов, была сумасшедшая смертность: и детская, и рожениц. Йосиф Семенович помнит свою не первую, но самую яркую женщину со зловещей фамилией Умрихина. Ее привезли в родах и оставили дежурному врачу. Зильберман показывает руками полтора метра ростом на полтора шириной.

— Раскрытие полное, а родить не может. Я чуть сам не родил... Ребенок оказался больше 5 килограммов. Но мы смогли! И тут у нее началось кровотечение. Это сейчас его можно легко остановить, а тогда... при таком крупном ребенке. Мы за ночь чуть не поседели все. Спасли, вытащили. На утренний обход приехал начмед и удивился: «А почему не кесарили?» Я говорю: «Судя по лицам родителей, там и так явно не Карл Маркс, и головка уже в таз вошла — я бы инвалида вытащил в лучшем случае. Ну обошлось, все живы, а победителей не судят.

«Шо вы меня благодарите за беременность, как будто это я вам заделал ребенка?! Бога благодарите!»

Мне интересно о детстве, о жизни, как, когда, почему, какие бабочки на тропе привели мелкого хулиганистого и невероятно обаятельного живчика встречать в этот мир и не пускать в тот.

— Нет, велосипеда у меня не было — жили небогато. А самый памятный и дорогой подарок детства — книги. Первая — огромная про зверей и динозавров с цветными картинками, а уже в школьные годы родители подарили «Занимательную химию» и «Занимательную физику» Перельмана. Самые прекрасные книги в моей жизни. Я до сих пор по телевизору смотрю только National Geographic.

За дерзкие роды исключительно естественным путем, упрямство и хроническое нежелание выписывать «нужные» дорогие лекарства его не слишком жаловали еще с советских времен, но Зильбермана грех тщеславия явно обошел стороной. Он не раз отказывался и от аспирантуры, и от мест в лучших клиниках Израиля, Германии, Франции и США.

— На фига? Что, в Одессе перестали рожать? Хотя в нашей консультации в 17:45 эти странные женщины отключают лифт. Немножечко неудобно — у меня прием до 18:00 в лучшем случае.

© Интерны / Comedy Club Production

Мы спускаемся в 40-градусную августовскую жару по старой советской лестнице. Зильберман в свои 76, покашливая, бежит впереди и ворчит: «Ну ладно я, а если беременная тут будет идти? Ей же может стать нехорошо».

Он был нежеланным ребенком. И вообще не должен был появиться на свет. Ну или прожить не больше года. Ему удалось не просто выжить, а стать проводником — спасать, вытягивать, приглашать в этот мир сотни новых жизней. Он веселит, вселяет надежду и в свои 76 нагло наслаждается жизнью — и в родзале, и в модном баре с коктейлем, и на джазовом концерте, и в синагоге. Маленького роста, с кудрявыми волосами, выдающимся носом и гигантской звездой Давида на шее он кричит по дороге домой кому-то в телефон:

— Да, если все в мире будет нормально, то завтра с 10:00 я в консультации. Ша, не реви! Кто сказал, что ты бесплодная?! Кто-кто? Господь Бог? Нет? А кто? А-а-а... профессор. Накакай ему на голову. Приходи завтра.

Автор Юлия Верба / Focus.ua

www.adme.r