Антон Павлович Чехов «Розовый чулок»

Пасмурный, дождливый день. Небо надолго заволокло тучами, и дождю конца не предвидится. На дворе слякоть, лужи, мокрые галки, а в комнатах сумерки и такой холод, что хоть печи топи.

Иван Петрович Сомов шагает по своему кабинету из угла в угол и ворчит на погоду. Дождевые слёзы на окнах и комнатные сумерки нагоняют на него тоску. Ему невыносимо скучно, а убить время нечем… Газет ещё не привозили, на охоту идти нет возможности, обедать ещё не скоро…

В кабинете Сомов не один. За его письменным столом сидит m-me Сомова, маленькая, хорошенькая дамочка в лёгкой блузе и в розовых чулочках. Она усердно строчит письмо.

Проходя мимо неё, шагающий Иван Петрович всякий раз засматривает через её плечо на писанье. Он видит крупные хромающие буквы, узкие и тощие, с невозможными хвостами и закорючками. Клякс, помарок и следов от пальцев многое множество.

Переносов m-me Сомова не любит, и каждая строка её, дойдя до края листка, со страшными корчами, водопадом падает вниз…

— Лидочка, кому это ты так много пишешь? — спрашивает Сомов, видя, как его жена начинает строчить по шестому листку.

— К сестре Варе…

— Гм… длинно! Дай-ка скуки ради почитать!

— Возьми, читай, только тут ничего нет интересного…

Сомов берёт исписанные листки и, продолжая шагать, принимается за чтение.

Лидочка облокачивается о спинку кресла и следит за выражением его лица.

После первой же странички лицо его вытягивается и выражает что-то похожее на оторопь…

На третьей страничке Сомов морщится и медленно чешет затылок.

На четвёртой он останавливается, пугливо взглядывает на жену и задумывается.

Немного подумав, он со вздохом опять принимается за чтение… Лицо его выражает недоумение и даже испуг…

— Нет, это невозможно! — бормочет он, кончив чтение и швыряя листки на стол.— Решительно невозможно!

— Что такое? — пугается Лидочка.

— Что такое! Исписала шесть страничек, потратила на писанье битых два часа и… и хоть бы тебе что! Хоть бы одна мыслишка! Читаешь-читаешь, и какое-то затмение находит, словно на чайных ящиках китайскую тарабарщину разбираешь! Уф!

— Да, это правда, Ваня…— говорит Лидочка, краснея.— Я небрежно писала…

— Кой чёрт небрежно? В небрежном письме смысл и лад есть, есть содержание, а у тебя… извини, даже названия подобрать не могу! Сплошная белиберда! Слова и фразы, а содержания ни малейшего.

Всё твоё письмо похоже точь-в-точь на разговор двух мальчишек: «А у нас блины ноне!» — «А к нам солдат пришёл!»

Мочалу жуёшь! Тянешь, повторяешься… Мыслёнки прыгают, как черти в решете: не разберёшь, где что начинается, где что кончается… Ну, можно ли так?

— Если б я со вниманием писала,— оправдывается Лидочка,— тогда бы не было ошибок…

— Ах, об ошибках я уж не говорю! Кричит бедная грамматика! Что ни строчка, то личное для неё оскорбление! Ни запятых, ни точек, а ять… бррр! Земля пишется не через ять, а через е!

А почерк? Это не почерк, а отчаяние! Не шутя говорю, Лида… Меня и изумило, и поразило это твоё письмо…

Ты не сердись, голубчик, но я, ей-богу, не думал, что в грамматике ты такая сапожница… А между тем ты по своему положению принадлежишь к образованному, интеллигентному кругу, ты жена университетского человека, дочь генерала! Послушай, ты училась где-нибудь?

— А как же? Я в пансионе фон Мебке кончила…

Сомов пожимает плечами и, вздохнув, продолжает шагать. Лидочка, сознавая своё невежество и стыдясь, тоже вздыхает и потупляет глазки… Минут десять проходит в молчании…

— Послушай, Лидочка, ведь это, в сущности, ужасно! — говорит Сомов, вдруг останавливаясь перед женой и с ужасом глядя на её лицо. — Ведь ты мать… понимаешь? Мать! Как же ты будешь детей учить, если сама ничего не знаешь?

Мозг у тебя хороший, но что толку в нём, если он не усвоил себе даже элементарных знаний?

Ну, плевать на знания… знания дети и в школе получат, но ведь ты и по части морали хромаешь! Ты ведь иногда такое ляпнешь, что уши вянут!

Сомов опять пожимает плечами, запахивается в полы халата и продолжает шагать… Ему и досадно, и обидно, и в то же время жаль Лидочку, которая не протестует, а только глазами моргает…

Обоим тяжело и горько… Оба и не замечают за горем, как бежит время и приближается час обеда…

Садясь обедать, Сомов, любящий поесть вкусно и покойно, выпивает большую рюмку водки и начинает разговор на другую тему. Лидочка слушает его, поддакивает, но вдруг во время супа глаза её наливаются слезами, и она начинает хныкать.

— Это мать виновата! — говорит она, вытирая слёзы салфеткой.— Все советовали ей отдать меня в гимназию, а из гимназии я наверное бы пошла на курсы! (1)

— На курсы… в гимназию…— бормочет Сомов.— Это уж крайности, матушка! Что хорошего быть синим чулком? Синий чулок… чёрт знает что! Не женщина и не мужчина, а так, серёдка на половине, ни то ни сё… Ненавижу синих чулков! Никогда бы не женился на учёной…

— Тебя не разберёшь…— говорит Лидочка.— Сердишься, что я неучёная, и в то же время ненавидишь учёных; обижаешься, что у меня мыслей нет в письме, а сам против того, чтоб я училась…

— Ты к фразе придираешься, милочка,— зевает Сомов, наливая себе от скуки вторую рюмку…

Под влиянием выпитой водки и сытного обеда Сомов становится веселей, добрей и мягче… Он глядит, как его хорошенькая жена с озабоченным лицом приготовляет салат, и на него набегает порыв женолюбия, снисходительности, всепрощения…

«Напрасно я её, бедняжку, обескуражил сегодня…— думает он.— Зачем я наговорил ей столько жалких слов? Она, правда, глупенькая у меня, нецивилизованная, узенькая, но… ведь медаль имеет две стороны и audiatur et altera pars…(2)

Быть может, тысячу раз правы те, которые говорят, что женское недомыслие зиждется на призвании женском… Призвана она, положим, мужа любить, детей родить и салат резать, так на кой чёрт ей знания? Конечно!»

Вспоминается ему при этом, как умные женщины вообще тяжелы, как они требовательны, строги и неуступчивы, и как, напротив, легко жить с глупенькой Лидочкой, которая ни во что не суётся, многого не понимает и не лезет с критикой. С Лидочкой и покойно и не рискуешь нарваться на контроль…

«Бог с ними, с этими умными и учёными женщинами! С простенькими лучше и спокойнее живётся»,— думает он, принимая от Лидочки тарелку с цыплёнком…

Вспоминает он, что у цивилизованного мужчины является иногда желание поболтать и поделиться мыслями с умной и учёной женщиной…

«Что ж? — думает Сомов.— Захочется поболтать об умном, пойду к Наталье Андреевне… или к Марье Францовне… Очень просто!»

© Антон Чехов, 1886 год

www.zerkalo.cc